 |
 Поиск по сайту Письмо в редакцию |
|
|
|
|
| № 1 (349), 03 января 2012 |
| Что наша жизнь? Игра... Андрей МЯГКОВ: «Последние съемки у меня три-четыре года назад были... Приглашают стрелять, убивать, насиловать, красть — примитив омерзительный!»
«Бульвар Гордона» (Продолжение. Начало в № 52, 2011)
— После «Иронии судьбы, или С легким паром!» Эльдар Рязанов снял вас еще в одной картине, которая только добавила вам популярности, — я имею в виду «Служебный роман». Хороший, мне кажется, фильм — уже и на него римейк сделали... — Слышал. — А знаете, кто Новосельцева сыграл? — Нет. — Владимир Зеленский. — Кто это? — Артист и художественный руководитель студии «Квартал-95», из Украины... — Зеленский, да? (Разводит руками). Честно признаюсь: мне вообще плагиат не интересен — ни в какой форме: живопись ли это, сценарий ли. Ну, придумайте свое, ребята! — что тут сложного? Пофантазируйте: это не так трудно — любовную историю сочинить. Есть хорошие сценаристы, они диалоги напишут — зачем повторять? Если бы раньше была неудача, понятно, однако это была удача — не могу сказать, что шедевр, но картина достойная, поэтому нет, подобных римейков я не сторонник. — Вы снялись в четырех знаковых фильмах Рязанова: «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж» и «Жестокий романс». Юрий Яковлев, ваш партнер по «Иронии судьбы» и вообще фантастический, на мой взгляд, актер, недавно воскликнул: «Эльдар стал глупеть от картины к картине». Что он имел в виду, как вы думаете? — Я слышал, что нечто подобное он сказал... Точно «глупеть», да? — Именно так... — Не думаю, что Юрочка выразился так, потому что Рязанов снимать его перестал, — это я исключаю. Мне кажется, это шутка — не очень удачная. — Говорили, в свое время с Рязановым вы разругались... — Такого не было никогда! — Отношения сохранились? — Да, мы перезваниваемся, просто я позволил себе два раза подряд отказаться от его предложений.
— Что были за фильмы? — Название одной из картин с озерами связано, сейчас вспомню... «Тихие омуты», а вторую он вообще не стал после нашей беседы снимать. Эльдар Александрович очень амбициозный, обидчивый, характер у него непростой, и наши отношения пошли... Ну, не на спад, нет, просто перестали такими быть близкими. Раньше мы с ним дружили, а сейчас просто хорошо друг к другу относимся. — Это правда, что на съемках «Жестокого романса» вы чуть не погибли? — Да. — Каким образом? - (Улыбается). Снимали эпизод, когда Паратов увозит Ларису... — Вы сейчас улыбнулись — такая знакомая обаятельная, прекрасная улыбка!.. Да-да, простите, не буду больше перебивать... - (Вновь улыбается). Паратов увозит Ларису на пароходе, а Карандышев узнает об этом и бросается... — ...за ней... — ...да, в погоню, а поскольку пароход «Ласточка» уже ушел, садится в лодку и пытается его догнать. В результате догоняет, попадает на борт и эту самую Ларису там убивает, и вот снимается кадр, когда я сажусь в лодку и начинаю к пароходу грести. Он между тем того времени: колеса, огромные с двух сторон лопасти... Поскольку сижу, естественно, спиной, его я не вижу — слышу какие-то крики, но я же...
— ...в образе... — ...любимую догоняю, которую увозят! Мало что понимаю, а происходит следующее: был ветер, капитан немножко не рассчитал и подошел к берегу ближе, чем нужно, и в результате я попал в эту лопасть, а она с двухэтажный дом, огромнейшая! Спасло меня только то, что лодка была не современная, которая в щепки бы разлетелась и меня бы вместе с этими щепками перемололо, а большая, дубовая, крепкая, поэтому одной лопастью ударило по ее носу — и она на дыбы встала, а второй лопастью — по корме, и лодка вертикально ушла вниз. — Вместе с вами? — Естественно, а я остался целехонек! Лишь небольшая царапинка на руке — все, а на берегу полная ясность, что я вместе с лодкой вряд ли всплыву. Крик, паника, а я всплыл! — Назло всем!.. — Абсолютно назло, вопреки всякой логике! Единственное, у меня парик под водой слетел, и какой-то мальчик, развеселив публику, закричал: «Ой, ой, смотрите, а дяденька-то лысый!», а я доплыл до берега, дали мне, помню, стакан спирта — ни в одном глазу хмеля я не почувствовал... В тот же день (это в Костроме было) должен был вылетать в Москву, так вот, когда приехали мы в гостиницу — звонок. Оказалось, жена: «Андрей, что случилось?». Я: «А что? Ничего». — «Но у тебя же кровь на руке». Гляжу — действительно, кровь. Это на меня такое впечатление произвело, что я до сих пор думаю: спасло какое-то ее провидение.
— Вы испугаться успели? — Успел, когда всплыл, потому что до этого ничего не понимал: бум, бум — и я под водой! Только всплыв, осознал, что же произошло: мимо меня еще раз та лопасть прошла — я от нее увернулся. — Искусство требует жертв? — Нет, не должно, это неправильно. Искусство должно быть легким, веселым, доставлять наслаждение, радость, а если обязательны жертвы — нет, не искусство это: я так считаю...
— В советском кинематографе был по-настоящему гениальный режиссер — Леонид Гадай, в одном фильме которого вы снялись. Утверждать, что это шедевр, не стану, и тем не менее в «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди» вы сыграли мафиози по кличке Артист, который перевоплощается последовательно в Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева. — Не могу сказать, что легко, но очень интересно. На грим уходило часов шесть-восемь (гример был замечательный), и в каждом кадре, по-моему, я на своего героя похож. — В том-то и дело! — Каждый из этих вождей настолько ярок и настолько всем нам знаком (мы ведь помним какие-то особенности их речи и мимики), что я не могу сказать, что было трудно. Тяжелее пришлось коллегам, которые играли того же Брежнева по-настоящему... — ...Шакурову, например... — ...да! — Как же он в этой роли хорош! — Просто замечателен! Я был поражен и потрясен тем, как он играл, — серьезно, без утрирования, без издевательства над этим героем, любя его, а «На Дерибасовской...» — комедия, и я мог позволить себе все, что угодно.
— Сегодня, насколько я понимаю, вы практически не снимаетесь? — Нет. — Вообще? — Последние съемки были у меня, чтоб не соврать, года три-четыре назад. — А режиссеры зовут? — Зовут. — Почему же отказываетесь? — А кинематографа нет! Приглашают стрелять, убивать, насиловать, красть и так далее — примитив омерзительный... — ...а вы себя уважаете... — Вы знаете, да. — Многие актеры (и за это их осуждать нельзя, они нищенствуют) немножко себя разменяли, согласившись такой примитив играть. — Не было, потому что от голода я не умираю, в театре худо-бедно, но все-таки деньги платят. Много нам с Настей не надо, к роскоши какой-то мы не привыкли, а что касается осуждения... Не-е-ет, большинство в чудовищных фильмах снимается, потому что опыта других картин... — ...точки отсчета... — ...у них нет, а те, у которых она есть и они тем не менее снимаются... Тоже разве можно бросить камень в бедных или небогатых людей, поставленных в такие условия? У них семьи, дети... Что тут еще говорить? — время такое... — Сегодняшний российский кинематограф, который в докризисное время выпускал до 100 картин в год, вам нравится? — Сегодняшний? А его, повторяю, нет! Кинематографа как такового. — Кино есть — фильмов нет? — Говорят, что они есть, но их не показывают, а то, что показывают, — не фильмы: это оглупление зрителя и инъекция безвкусия — по-другому сказать не могу. — Ну а предположим, такие картины, как «Вор», «Бригада», «Ликвидация», вы видели? — «Бригаду» видел, артистов этих люблю — ну, не всех, конечно, но то, что Сережа с этого фильма, по-моему, начался... — ...Безруков... — ...да, так это дай Бог! Очень хороший Сережка артист, но тоже не умеет отделять зерна от плевел, и этого я не понимаю. «Ликвидация» тоже мне нравится — вот видите... — ...кое-что все-таки есть... — Да, причем там не только Машков — там еще и Пореченков замечателен! Он мне всегда нравился, потому что актер неплохой, а там — просто чудный, и Машков, о котором вы говорите, — прекрасен! Он и комедийный артист, и драматический — просто очень глубокий, поэтому «Ликвидация» — да, это уровень. Вы правы: несколько стоящих фильмов назвать можем... — ...раз, два, три... — ...ну, четыре, ну, пять, а ведь их же снимают Бог знает сколько! — Раньше вы в Школе-студии МХАТ преподавали... — 12 лет, но давно оттуда ушел.
— Почему? — Понял, что государству артисты не нужны, — их перепроизводство. — Вузы плодят нищих? — Главное — безработных (ну и, исходя из этого, нищих). Когда мой третий выпуск закончил учебу, я едва ли не все московские театры обошел, ко всем главным режиссерам обращался — ни один никого не взял! Правда, время было такое — новое законодательство вышло, ограничившее штат, а жаль: артисты были весьма неплохие.
— Сегодняшний театр переживает хорошие времена? — Ой, далеко не лучшие. — Ну а спектакли (не только в вашем родном театре, но и в других), которые заставляют вас плакать, переживать, есть? — В основном я плачу, когда смотрю то, что спектаклями назвать нельзя, — это самовыявление, безвкусие, пошлость. На таких я действительно переживаю, очень! — Хуже пошлости в театре нет ничего, правда? — Согласен: пошлость, кто-то сказал, — это когда с пафосом об очевидном. Такие вот постановки приводят меня в какое-то состояние неверия в то, что в дальнейшем что-то изменится, а спектаклей, которые являются каким-то катарсисом (может, уже возраст такой?), нет.
— Да и видели многое — чем удивить? — Многое, согласен, хотя театр удивлять обязан. Ну как? Все равно время меняется, все равно Марк Захаров когда-то нас удивлял. — Райкин и сегодня удивляет... — Костенька — да, он очень талантливый, но выбрал другой путь. Прекрасно, его обожают, однако это не мой театр. Так же, как Юрий Петрович Любимов, который когда-то пригласил меня играть роль Дмитриева в инсценировке пьесы «Обмен»... — Трифонова? — Да, Юрия Валентиновича. Позвал в свой театр, а Таганку я обожал, мне она была интересна, безумно! — Мхатовская школа, в конце концов... — ...и Юрий Петрович — такой фантазер изумительный, и Боровский... — да что говорить: какой был театр! Я две недели там репетировал, а потом со словами: «Юрий Петрович, не могу — не мое» ушел.
— Не почувствовали органики? — Не в органике дело, а в том, что театр другими средствами, чем те, к которым привык, выражает свое отношение к миру. Внешними, а я привык внутренними, но в театре Юрия Петровича нутро не нужно. Очень интересно смотреть, а вот работать актеру не так интересно — я это ощутил. Может, показалось, — не знаю...
— Как и большинство наших актеров, вы однажды признались: «Я нищенствую»... - (Удивленно). Я? Это сколько же лет назад было? — Пять-семь... — Да, плохие слова произнес. — Но это была правда? — Это неправда, то есть в материальном смысле я, может, не благоденствую и когда на какую-то вещь смотрю, думаю, сколько она стоит, а хотелось бы (показывает пальцем): «Это мне нравится, беру!». Я вынужден обращать внимание на цену, и если она выше, чем позволить себе могу, от покупки отказываюсь, но «нищенствую» — плохое для меня слово: это не так.
— Вы написали книжку «Сивый мерин», по которой в этом году был снят четырехсерийный фильм с Алексеем Паниным, Александром Домогаровым, Сергеем Чонишвили и Ольгой Арнтгольц. Это ваше произведение о чем? — Одна книжка вышла, вторая выходит, третья уже на подходе... Понимаете, моя жена, народная артистка России Анастасия Вознесенская, достаточно известная... — ...прекрасная театральная и киноактриса... — ...да, обожает детективы. Она вообще книгочей, нет такого писателя, которого не читала и которого не знает — ни нашего, ни зарубежного: Настя читает все! — Хорошо вам с умной женой? — Очень, но она не только умная... — ...а еще и какая красивая! — (Улыбается). Да, у нее положительных качеств много — вот, в частности, детективы любит, но великих тех детективщиков зарубежных нет, умерли, а наши, увы, исписались. Некоторых просто читать нельзя... — ...противопоказано... — Совсем. Это уж только наказывать нужно — чтением, не буду говорить, кого, поэтому я решил сдуру — буквально вот в эти годы — взять и написать книгу. Почему «Сивый мерин»? Мерин — фамилия, а Сивый — потому что героя зовут Сева, Всеволод. Сева Мерин, но когда друзья на него сердятся, говорят: «Сивый мерин». Это общее название для всего цикла — он о работнике МУРа, который переходит из книжки в книжку.
— Как интересно! — Да, мне нравится какие-то характеры создавать.
— Ну, вы вообще человек неординарный — еще и портретной живописью увлекаетесь, причем портреты — например, Горбачева и Волчек — висят у них дома. Я, кстати, знал еще одного потрясающего творца, который блестяще писал портреты, — Муслима Магомаева... — Я даже их видел. — Я тоже... — Мне это интересно, потому что лицо, — это все-таки внутренний мир человека. Я не художник, не представлял даже, как краски на холст накладывать, что такое пигмент, разбавитель, лак, но мне нравилось, хотелось этим заняться. Какой-то антураж, какие-то пейзажи писать — скучно, неинтересно, я этого не умею. Портреты тоже писать не умею, но мне нравится, во всяком случае, Горбачев остался доволен, Волчок давно уже мою работу у себя держит. У нас дома висят портреты жены — я много их написал, — а теща моя (изумительная женщина, я ее обожал) как-то посмотрела на них и сказала: «Ты знаешь, Настенька, мне кажется, он все-таки не очень тебя любит»...
— Ваши коллеги говорят, что вы очень застенчивый, замкнутый и якобы до сих пор пользуетесь общественным транспортом... — Ну, что касается застенчивости и так далее, им, как говорится, виднее, но думаю, это не так, а общественным транспортом не пользуюсь уже давно. — У вас есть машина, вы сами водите? — Конечно. Даже сейчас, после операции. — Какие марки авто предпочитаете? — У меня долго «жигули» были — несколько, штук пять-шесть: от «копейки» до... Какая после «шестерки» модель? По-моему, седьмая... Затем была «шкода Octavia», потом — «фольксваген Golf», а сейчас у меня «фольксваген Tiguan». — Вас невозможно встретить ни на какой тусовке — принципиально туда не ходите? — Тут никакого принципа нет, просто противно. Не люблю этого... — Ярмарка тщеславия? — Понимаете, когда кичатся украденными деньгами или когда в нищей стране хвастают, может быть, даже праведно заработанными — по-моему, это неприлично, и зачем же я буду в этом участвовать?
— Похожи ли вы на кого-либо из сыгранных вами героев? — Ни на кого. — Да? — Ну, я так думаю — я не знаю. — А кто из ваших героев вам нравится? — Треплев Константин Гаврилович. Войницкий в «Дяде Ване». Тригорин. Все, как видите, чеховские персонажи... — Хороший, между прочим, выбор... — Да (улыбается), неплохой.
— На одном курсе Школы-студии МХАТ вы учились с Верой Алентовой, Владимиром Меньшовым, Ириной Мирошниченко... — ...и с Анастасией Вознесенской... — ...конечно, но мне рассказывали, что вы были безумно влюблены в Мирошниченко и даже хотели создать с ней семью... — Это настолько неправда, что даже ни в каком приближении не правда! Ирочка — прелестная женщина, но, во-первых, будучи совсем молоденькой, она на втором, по-моему, курсе, вышла замуж за Михаила Филипповича Шатрова, и мы с Настей были на свадьбе... Нет, такого не было никогда. — Ну и жаль! — Жаль? Почему? Нет. — С Анастасией Вознесенской, я посчитал, вы уже 46 лет вместе... — Больше. В 13-м году, через год, будет 50 — золотая свадьба. — Удивительно, правда? Актерские браки в основном непрочные, недолговечные, а у вас такой гармоничный получился и крепкий. Счастье? — Оно даже не в том, что такой брак, а что такая женщина. — По натуре вы однолюб? — Не думаю. Нет, почему? — мне многие нравятся, но чтобы вот так... Наверное, да, однолюб. — Ваши работы жена критикует? — Да, и это последняя для меня инстанция. Если одобряется что-то — хорошо, а если не очень — что-то, значит, не то. — Вы сегодня где-нибудь вместе играете? — В спектакле «Белый кролик» по пьесе «Гарви» американской журналистки Мэри Чейз я этого самого персонажа играю, мистера Элвуда, а она — мою сестру Вету. В спектакле «Ретро», который я поставил... — ...по Галину? — Да, это давнишняя пьеса... — ...хорошая... - (Кивает) в свое время была очень хорошая, но мы, ни одного слова не изменив, ее переакцентировали, и если у Галина это была комедия положений, то у нас — и не комедия вообще. Впрочем, много хохота в зале, и когда Галин посмотрел, сказал: «Я — за», хотя, когда мы ставили, был против. — Грустный, на самом деле, спектакль... — Очень! — Последние годы, вы признавались недавно, у вас шалит сердце... — Шалило (улыбается). — В Германии вам сделали операцию по аортокоронарному шунтированию — как сейчас себя чувствуете? — Спасибо, хотелось бы думать, что неплохо, но на самом деле по-разному. — Сердце о себе напоминает? — Да, конечно. — Чувствуете его? — Да. — И что, нехорошие мысли проскальзывают? - (Пауза). Ну, не такие уж нехорошие, но, конечно, бывают, и если таких до операционного периода не возникало, то сейчас, к сожалению, приходят. Это грустная тема — не будем ее, если можно, касаться. — Я хотел бы спросить напоследок: вот все-таки, если завтра хороший придет режиссер, с классным, не пошлым сценарием, с сильной съемочной группой, бросите все, пойдете сниматься? — Хм, а бросать-то чего? Нечего. Пойду, разумеется, но я «оптимист»: такого не будет. Хороший режиссер нынче не нужен, хороший сценарий тоже: это просто невыгодно. — Но почему? — Потому что это что-то глубокое, очень личное должно быть, а зачем? — денег оно не принесет. Россияне уже привыкли к стрелялкам, насилию и прочим подобным вещам. Сказать, что народ насилуют, нельзя, но он смотрит свои фильмы, и это, к ужасу моему, его кинематограф. — Не потому ли картины 60-70-х годов так нынче востребованы — добрые, умные? — Именно! — Заканчивать на такой грустной ноте я не рискну: вы снова к тому же так замечательно улыбнулись... Хочу просто поблагодарить вас — во-первых, за то, что в театре и кино сделали, а во-вторых, за то, что пришли (я понимаю, насколько это большая для меня и тех, кто сейчас вас слышит, удача). Снова хочу вам признаться в любви — и от себя, и от читателей. Спасибо, что вы есть, дай Бог вам здоровья и чтобы вы еще не раз снялись в кино, после чего все бы воскликнули: «Смотрите, а ведь он еще лучше сыграл, чем раньше, и фильм-то какой!». Лично я предпочитаю быть оптимистом! — Дмитрий, а последнее слово можно? — Конечно... — Я в свое время очень много давал интервью и общался с людьми, которые их у меня брали, так вот, хочу, чтобы вы мне поверили: такого прекрасного ощущения от свидания с журналистом у меня никогда не было — спасибо! Киев — Москва — Киев
 |
|
