 |
 Поиск по сайту Письмо в редакцию |
|
|
|
|
| № 18 (106), 04 мая 2007 |
| Эпоха Леонид КРАВЧУК: «Сколько бы Ельцин ни выпил, он никогда не терял нить разговора»
Как он хорошо играл в волейбол и теннис. Как преподнес сокурснику собственную радиолу «Чайка», а тот думал, что это подарок от всего курса. Как нежно любил мать, жену, дочерей и внуков. Как незадолго до кончины купался в священных водах реки Иордан. Как стоял на танке, носил туфли фабрики «Скороход» и ездил в троллейбусе. Как под новогодней елкой сказал: «Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку» и попросил прощения — так в прошлые века осужденные на казнь кланялись миру. Его называли «сильным», «демократичным», «подарившим свободу», в том числе и «свободу слова». Его простили и в эти дни не хотели вспоминать шоковую терапию, о которой Солженицын спрашивал: «Вы свою мать будете лечить шоком?». О чеченской войне, разгуле преступности и бандах бритоголовых, олигархах и дефолте. О том, что подсмеивались над его любовью к спиртному и крылатыми фразами: «Вот такая, понимаешь, загогулина получается», «Если цены превысят в три-четыре раза, я сам лягу на рельсы». Что называли его царем Борисом. И о самом, может быть, больном — Беловежских соглашениях, окончательно разваливших Союз нерушимый республик свободных. Рассказывая в своей книге «Записки президента» об одном из главных событий конца ХХ века — тайной встрече с Шушкевичем и Кравчуком, поставившей крест на Советском Союзе, Ельцин объяснял участие в ней желанием покончить с имперским прошлым России и добавлял: «Я понимал, что меня будут обвинять в том, что я свожу счеты с Горбачевым. Что сепаратное соглашение — лишь средство устранения его от власти. Я знал, что эти обвинения будут звучать на протяжении всей моей жизни». В этом он не ошибся. Ошибся, может быть, в другом — обвинять его будут и после смерти. Леонид Макарович Кравчук познакомился с Борисом Николаевичем лет 20 назад. Тогда ни он, ни Ельцин, оба партработники со стажем, конечно, не могли предположить, что станут президентами разных государств и их дороги переплетутся на одном из самых крутых виражей истории. «Бульвар Гордона» «СВОЕЙ ПОДПИСЬЮ ЕЛЬЦИН ОТКРЫЛ ДОРОГУ НЕЗАВИСИМОСТИ УКРАИНЫ» — Леонид Макарович, в «Записках президента» Борис Николаевич рассказал о секретности, в которой проходила ваша Беловежская встреча. Резиденцию в Вискулях даже охраняло особое спецподразделение. Было страшно? — Это сегодня Беловежская встреча воспринимается как историческая, монументальная, а тогда ощущения были другие. Ведь в СССР еще была огромная армия, вездесущие спецслужбы. Если бы Горбачев дал соответствующий сигнал, одному взводу спецназа не составило бы труда всех нас повязать. — А что предшествовало встрече? Вы заранее вели какие-то переговоры?
— Вообще, идеи, которые созрели в Вискулях, возникли задолго до Ново-Огарево. Помните, в этой подмосковной резиденции Горбачева работали по его инициативе над новым союзным договором? Во время перерывов мы выходили гулять по парку. Я, Шушкевич, Назарбаев, Каримов, иногда присоединялся Ельцин. Вдвоем-втроем ходили и размышляли — можем ли мы этот договор подписать? Большинство собеседников считали, что можем. А я всегда говорил, что он ничего нового не содержит и повторяет договор об образовании СССР 1922 года. В Ново-Огарево родилась идея (не у меня, а у Шушкевича и Ельцина) собраться без Горбачева. Ельцин сказал, что надо, мол, и Леонида Макаровича посвятить в наши планы. Шушкевич взял на себя миссию организовать нашу встречу. Сначала они хотели провести ее в Киеве. Я предложил собраться в Белоруссии — республика поменьше и, так сказать, политически более нейтральная.
С такой задачей и ехали на встречу. Но когда стали работать, поняли, что содержание будущего документа по сути соответствует соглашению. И когда мы ответили себе на вопрос, принимать ли такой документ, дело пошло очень легко, потому что формулировки уже были наработаны. Главная из них содержалась в первом параграфе: «Советский Союз как субъект международного права прекратил свое существование». — Но ваши опасения, что Горбачев пошлет взвод спецназа и вас повяжут, не оправдались. Как думаете, почему? — Горбачев понимал, что это будет взрыв. У него была репутация демократа, а таким поступком он навсегда скомпрометировал бы себя. Да и как бы отреагировала Украина, если бы ей сообщили, что Кравчука арестовали? Все-таки надо отдать должное Горбачеву, он умел просчитывать последствия, потому что был профессионалом в политике. В отличие от многих наших, которые политики скорее по своему эмоциональному состоянию и сначала делают что-нибудь, надеясь на свое мессианство, а потом думают. Но если бы у Ельцина были такие убеждения, как у Горбачева, он никогда бы не подписал Беловежские соглашения. Своей подписью он открыл дорогу независимости Украины. О его значении для нас больше можно ничего не говорить, достаточно этого. — Вы познакомились с Ельциным задолго до его президентства. Каким было ваше первое впечатление? — Впервые я встретился с ним в Свердловске, где он был первым секретарем обкома партии. Я был тогда заместителем заведующего отделом ЦК Компартии Украины и в составе делегации по изучению опыта организации соцсоревнования ездил по уральским предприятиям.
Борис Николаевич был моложавым и очень энергичным. Даже темп речи у него был быстрый, не такой, как в последние годы. Я видел, как он просто, легко общался с людьми. И они тянулись к нему. «КОГДА НАЛИЛИ ПО ПОЛНОМУ «ГРАНЧАКУ», Я НАИВНО СПРОСИЛ: «ЗАЧЕМ ТАК МНОГО?» — Он и в Москве, особенно в период Первого съезда народных депутатов СССР, не производил впечатления компартийного босса с присущим этой касте комчванством — заносчивостью и презрением ко всем, кто стоит ниже на социальной лестнице. — В Свердловске мне показалось, что Бориса Николаевича по-настоящему уважали. Не помню, какой это был год, но точно — до Горбачева, потому что еще не было сухого закона. Иначе после посещения завода нас бы не угощали в «красном уголке» водкой, причем двух сортов — «Московской» и «Столичной» с красными и зелеными этикетками. Когда налили по полному «гранчаку» (так они называли граненые стаканы), я наивно спросил: «Зачем так много?». Ответили: «Меньше не наливаем». Ничего не оставалось, как за компанию выпить до дна и в хорошем настроении продолжить перенимать опыт соцсоревнования. — А мне припомнилось подписание договора по Черноморскому флоту в Массандре. В конце дня вы, Ельцин и целая свита вышли к журналистам. На Бориса Николаевича было больно смотреть, он заметно раскачивался из стороны в сторону и не мог внятно говорить. — За совместными обедами или ужинами обычно все выпивали. Не только он, но и я. Когда заканчивалось какое-нибудь совещание и документы были подписаны, позволяли себе отдохнуть. Кто как мог, конечно... Кто больше, кто меньше. Ельцина врачи ограничивали в выпивке. Бывало, сидим за столом, а к нему подходит врач и шепчет: «Борис Николаевич...».
— Вы общались с Ельциным во время путча? — Конечно. 19 августа утром еду в Верховный Совет, где меня уже поджидает один из главных гэкачепистов — генерал Варенников, и вдруг в автомобиле раздается звонок. Это Борис Николаевич, который рассказывает, что происходит в Москве. Спрашивает, не могу ли я дозвониться в Форос, где находится Горбачев, потому что из Москвы ничего не получается. Я тут же по спецсвязи набрал спецкоммутатор, женский голос приветливо ответил: «Да, Леонид Макарович, я вас узнала». Но как только я попросил связать меня с Горбачевым, ее голос зазвенел металлом: «Михаил Сергеевич попросил, чтобы его ни с кем не соединяли, он себя плохо чувствует». Позднее я рассказал Горбачеву об этом, и он ответил, что таково было указание КГБ, чтобы отрезать его от внешнего мира. — Как думаете, ГКЧП мог взять верх?
— Исключено. Когда я увидел путчистов по телевизору, сразу понял, что эти перепуганные люди ничего не сделают. Кроме того, они просчитались с Ельциным. Я такого еще никому не говорил, но сейчас скажу. Если бы они пригласили Ельцина в самом начале и попросили: «Борис Николаевич, возглавьте!», гарантирую — все было бы по-другому. А они Ельцина позвали, когда уже распределили между собой должности. Ельцин не захотел, потому что понимал, что ему отводится второстепенная роль. И Горбачев просчитался, когда думал, что путч подавят в его отсутствие, а он возвратится и скажет: вот видите, если мы не примем жесткие централизованные меры, это может привести к переворотам. Все просчитались, кроме Ельцина. Поэтому после путча он и стал фигурой номер один. — Ельцин на танке и Ельцин — крестный отец олигархического строя, при котором в обиход вошло слово «семья» в значении ненасытного и могущественного клана... Иногда казалось, что это два разных человека. — А у нас нет «семьи»? Или в Казахстане? Где ее нет, «семьи»? «Семья» — это как кессонная болезнь. Большевистская система давила всех и вся, не давала человеку возможности проявить себя. А тут появилась возможность удовлетворять большие желания. Вот они и взяли верх над культурой и демократией. Появились «семьи», кумовья... Еще классик марксизма-ленинизма писал, что на каждом долларе следы крови и комья грязи. Но кому-то одному приписывать вину неправильно, это — черта эпохи, а не особенность Ельцина. Все мы из этой эпохи. Но при этом надо смотреть: открыл человек что-нибудь новое или нет?
«ЕГО ЕЩЕ БУДУТ ДОЛГО ОЦЕНИВАТЬ. ПРАВДА, ТЕПЕРЬ УЖЕ ТОЛЬКО ПО КНИГАМ» — Своим самым большим достижением Борис Ельцин считал необратимость смены эпох. И все-таки, мне кажется, отпустив на волю Украину, он рассчитывал вернуть ее на российскую орбиту. Подтверждение этому можно найти и в «Записках президента» в разделе о Беловежской Пуще: «Мы вычленили и сохранили идею сосуществования — причем достаточно жестко регламентированного — государств в одном экономическом, политическом, военном пространстве». Но ни одна из частей этого замысла не реализована. Из-за этого испортились ваши с ним отношения? — Нет, они не испортились. Скажем, я не подписал договор о едином экономическом пространстве, но он ни разу не спросил: «Леонид Макарович, почему вы не подписываете?». Наоборот, я часто слышал от него: «Каждая страна сама решает, как ей быть» или: «Украина сама должна подумать, выгодно ей это или нет». Но чтобы он требовал, настаивал? Нет, такого не было.
— А как вы понимали эту знаменитую фразу Ельцина, обращенную к чиновникам: «Вставая утром, думай: что ты сегодня сделал для Украины?». — У нас многие восприняли это негативно и неправильно. А я — так, как надо: думай об Украине, чтобы не было хуже России. Ельцин был очень дальновидным политиком и понимал: если в Украине плохо, если там кризис, конфликт, это неизбежно скажется на России. — В России многим политическим лидерам можно поставить такой памятник, как на могиле Хрущева: половина из белого мрамора, половина из черного... Какой, по-вашему, образ Бориса Ельцина сохранится в истории? — Борис Ельцин заложил основы новой жизни в России и создал новый образ своей страны. Мне довелось объездить всю Россию, но как только я увидел Ельцина, сразу понял, что он и Россия — одно целое. Чего не скажешь ни об одном из прежних и нынешних руководителей государства: нет никого, кто бы настолько ярко воплощал коренные черты россиянина, как Ельцин. В нем сконцентрирована и вся противоречивость России. Бориса Николаевича еще будут долго оценивать. Правда, теперь уже только по книгам.
 |
|
