«Но ведь люди все-таки умнее обезьян...»

Виталий КОРОТИЧ

Начну с обще­известного. В Европе государст­ва множество раз дробились, срас­тались, затем сно­ва дробились, в официальных бумагах формулировались ар­гументы уважения к внезапно образовавшемуся впол­не суверенному государству и его народу, со своими культурой, историей, языком, традициями и всем остальным. Но обособление одних не всегда, мягко говоря, совпадало с ростом уважения к ним со стороны других, особенно соседей, особенно в повседневнос­­ти.

Сейчас в Украине, наблюдая очередную бурю признаний и непризнаний, дискуссий о том, какие люди и какие языки лучше или хуже других, насколько одна культура может навредить развивающимся по соседству и насколько одни люди ну ни за что не уживутся с другими, я и пишу эту колонку.

Не хочу вдаваться в подробности и говорить банальности, устраивать тысячную экскурсию в Бабий Яр и рассказывать о том, как там уничтожали людей только за их национальную принадлежность, не стану повторять о мучениях, выпавших в имперские и советские времена на долю моего родного украинского языка.

В силу своей привычки к чтению я ищу и нахожу в книгах примеры из других времен, из судеб народов, унижения и мучения которых мы вроде тоже видим, но не всегда принимаем к сердцу так же близко, как свои собственные, ищу аналогии, — слушаю, читаю и разговариваю.

Недавно мне попались на глаза воспоминания великого украинского ученого, академика Заболотного, специалиста по заразным болезням и по микробам, их вызывающим, человека легендарного, не боявшегося чумных очагов и вообще ничего на свете во имя спасения людей.

Задолго до Октябрьского переворота, когда вроде бы многие моральные нормы еще соблюдались, он встретился в Прикарпатье со своим давним знакомым — многократно прославленным генералом Брусиловым. Ученый пожаловался, что его исследования остановились, потому что очень трудно стало добывать обезьян для опытов.

Дальше цитирую академика: «Генерал серьезно спросил: «А жиды не годятся? Тут у меня жиды есть, шпионы, я их все равно повешу, берите жидов». И, не дождавшись моего согласия, послал офицера узнать, сколько имеется шпионов, обреченных на виселицу. Я стал доказывать его превосходительству, что для моих опытов люди не годятся, но он, понимая меня, говорил, вытаращив глаза: «Но ведь люди все-таки умнее обезьян, ведь если мы впрыснули человеку яд, он вам скажет, что чувствует, а обезьяна не скажет». Вернулся офицер и доложил, что среди арестованных по подозрению в шпионаже нет евреев, только цыгане и румыны. «А цыган не хотите? Нет? Жаль...».

Это было в годы Первой мировой войны, в канун того времени, когда количество государств в Европе удвоится и противоречия между ними станут прологом следующей мировой бойни. Два знаменитых интеллигента разговаривают обыденно, но, к сожалению, с интонацией, которая с тех пор повторялась эхом и не однажды по всему свету.

Я привел этот диалог только потому, что обостренное уважение к самим себе неизбежно — по крайней мере, часто становится прологом к неуважению других — мимолетному, мимоходному, вроде бы и ничего особенного. И тем не менее это особенно напоминает, как важно остановиться вовремя, пока неуважение не только к другим, но и к собственному народу не вошло в привычку.

Напоминаю вам и себе, как трудно вырабатывается уважение к себе самому и к другим...