 |
 Поиск по сайту Письмо в редакцию |
|
|
|
|
| № 9 (253), 02 марта 2010 |
| Эпоха Иосиф КОБЗОН: «Негодяй, — сказал я своему танцору-гомосексуалисту, ну неужели тебя эта сволочь влечет больше, чем тело женщины?». Он улыбнулся: «Иосиф Давыдович, а вы сами попробуйте — за уши потом не оттащишь»
Давным-давно, когда на заре своей долгоиграющей карьеры на первом своем Всесоюзном конкурсе артистов эстрады юный Иосиф спел патриотичную песню «Атомный век», за кулисы потом передали «рецензию» возглавлявшего жюри Леонида Утесова: «Бог дал ему голос и послал на...». Шутки шутками, а послал Кобзона Всевышний действительно далеко: на комсомольские ударные стройки, затерянные на краю света заставы, в горячие точки — туда, где опасно и трудно. Он был первым артистом, посетившим Афганистан и Чернобыль, остров Даманский и разрушенный землетрясением Спитак. Вопреки советам многоопытных старших товарищей, свою небезупречную с точки зрения советской идеологии фамилию певец не поменял — напротив, сделал ее брендом, и пускай говорит Иосиф Давыдович, что никогда, ни в один из периодов не был первым вокалистом страны, он стал голосом времени. Мои коллеги совсем не случайно называют его символом красной эпохи и даже (наряду с Мавзолеем и Коммунистической партией) знамением, потому что не было в истории СССР мало-мальски значимого события, с которым бы Кобзон разминулся. Пафосные журналистские ярлыки Иосиф Давыдович сносит стоически, хотя и не без доли иронии, а если слышит: «Вы мэтр», насмешливо поправляет: «Метр восемьдесят» — и не скрывает обиды, когда его именуют Кремлевским соловьем — за то, что пел перед всеми вождями СССР и Российской Федерации, начиная со Сталина. Кобзон до сих пор умудряется поспевать всюду, поет по-прежнему хорошо и всласть, и, может, поэтому Станислав Говорухин предложил как-то сделать его имя единицей измерения мощности таланта или вокальных данных: один кобзон, четверть кобзона... Увы, человек (даже если он и с большой буквы) не только, предположим, выходит на сцену и героически преодолевает трудности — порой и болеет, и лечится. Что-что, а сила духа не изменяла «символу» никогда, а вот не знавший столько лет отдыха организм взял да и подвел. Когда впервые артист слег, стало ясно, скольким людям он успел за свою жизнь помочь, сколько у его творчества преданных почитателей. За него молились в православных храмах и синагогах, буддистских дацанах и мусульманских мечетях. Потом Иосиф Давыдович смеялся: «Вы уже Господа так достали, что он дал мне здоровья»... Вот уже пять лет миллионы поклонников следят за тем, как, словно библейский Давид с огромным, безжалостным Голиафом, достойно и мужественно борется их кумир с тяжелейшим онкологическим заболеванием. В 2005-м, по возвращении из Германии, где ему сделали сложнейшую операцию, Иосиф Давыдович дал мне поразительное по открытости, даже исповедальности интервью. Что ж, его всегда выделяло уникальное умение говорить о себе только правду, пусть даже невыгодную ему самому. Друзья знают: Кобзон не выносит нечестности даже в мелочах (хотя порой это сильно осложняет жизнь), но тут был особый случай. Продемонстрировав в очередной раз несгибаемость, он переступил через перенесенные им страдания, чтобы, услышав его искренний, без приукрашивания рассказ, тысячи людей, которым врачи объявили такой же диагноз, поверили: это не приговор! Даже заглянув за грань жизни, Иосиф Давыдович старался поддержать других, внушить им надежду и оптимизм. Теперь мы, выросшие на его песнях, знаем, что такое несокрушимое мужество. Это когда человек, пережив кому и операцию, вернувшись из больницы разбитым и слабым, выходит неделю спустя на сцену огромного зала и поет без фонограммы. Это когда певец отмечает 72-летие традиционно растянувшимся на пять с половиной часов концертом, обронив перед этим: «Очень важно, чтобы меня в мой день рождения никто не жалел». Это когда он спешит делать добро, плодами которого, скорее всего, воспользуются другие. Глядя на него, понимаешь: у него впереди еще много дел, которые он не может никому передоверить, — например, выдать замуж пятерых внучек и женить внука. Кстати, Кобзон до сих пор спит пять — от силы шесть часов в сутки, потому что не успевает все, что должен и хочет успеть... Дай-то ему Бог! «Бульвар Гордона»
«НИКАКОЙ ПРЕЛЕСТИ У ПРЕКЛОННОГО ВОЗРАСТА НЕТ!» — Иосиф Давыдович, я благодарен, что при такой катастрофической занятости вы все-таки выкроили для нашей беседы время... — От седовласых, умудренных опытом аксакалов мне не раз приходилось слышать, что у каждого возраста есть свои прелести. У вашего тоже? — (Смеется). Поверь, это с их стороны не более чем стариковское такое кокетство: никакой прелести у преклонного возраста нет! Его неизменные спутники — непременный букет болезней, иногда даже немощь, но что делать? Если до этих лет доживаешь, надо достойно свой путь пройти. Смотрю на моих старших товарищей, например, на Андрея Дементьева... — ...красавец! — Ему уже 80, а он замечательно выглядит, в отличной форме: сочиняет стихи, передачи снимает... Или, скажем, патриарх нашей песни Оскар Фельцман. Ему 88...
— ...а какие он пишет песни! Недавно у него состоялся творческий вечер в Театре эстрады, и я исполнял четыре его новых произведения. Четыре! — при том, что они ни свежести не утратили, ни романтизма, ни лирики — ничего, как будто он их в расцвете сил создал... Когда-то Оскар написал (напевает): «Я вас люблю, я думаю о вас...» — и новые его вещи на стихи Юры Гарина такого же типа. В этом и прелесть, что, несмотря на возраст, он на такие чувства способен. Я тоже, собственно говоря, недалеко от Оскара с Андреем ушел... — «Еще ты не развенчан, еще кумир у женщин...» — так ведь в посвященной вам песне Павла Зиброва и Юрия Рыбчинского поется... — Во всяком случае, желание жить над всеми прочими преобладает. Хочется еще что-то успеть сделать, пококетничать с молодежью, исполнить какие-то новые песни, поучаствовать в фестивалях, и если туда приглашают, зовут, значит, есть еще порох в пороховницах. — Вы признались однажды: «Я ни о чем не жалею, и если бы мне сказали, что могут вернуть молодость и я начну сначала, я бы категорически отказался». Не погорячились? Не передумали? — Конечно же, отказался бы, потому что уже знаю, как у меня прошла жизнь, что в ней было. Больше, естественно, радостного и хорошего, нежели грустного и печального, но проходить этот путь снова смысла нет. Когда я беседую с моими молодыми коллегами, думаю порой: «Бедные вы, бедные, еще не представляете, что вам предстоит». На мою долю выпало много тягот, особенно после Великой Отечественной. Я — дитя военного времени, перенес голод, холод, разруху — все, что угодно, но не обижен на это время, потому что ощущал свою принадлежность к народу-победителю, стране, одолевшей фашизм. Мы — и я, и мои братья, и моя сестра, и мои сверстники — были высокопатриотичными гражданами, и пусть голодали, пусть не во что было одеться и не на чем было в школе писать, мы выросли, стали достойными порядочными людьми. Не приведи Господь, чтобы нынешняя молодежь пережила катаклизмы, которые мое поколение формировали. Слава Богу, уже 65-й год наши страны живут без войны, и хотя гражданские конфликты общество сотрясают, все-таки это носит характер локальный. Дай Бог, чтобы у молодых была жизнь хорошая, чтобы складывалась она благополучно, но я ничуть не жалею о том, что пришлось много страдать. Во-первых, если мой жанр взять, он был востребован, а во-вторых, я застал период песенного ренессанса, когда творили выдающиеся музыканты, композиторы — такие, как Соловьев-Седой, Блантер, Фрадкин, Островский, Колмановский...
— ...Пахмутова... — ...Фельцман, Френкель, и стихи — не слова, как сейчас принято называть... — ...и не тексты... — ...писали потрясающие поэты Матусовский, Долматовский, Ошанин, Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Гамзатов... Петь их произведения, соприкасаться с этими высокоталантливыми людьми было для меня великим счастьем, а с кем нынче общаются мои молодые коллеги? Впрочем, если начну им об этом сейчас говорить, они отмахнутся: «Ну вот, старый артист... Постоянно ему что-то не нравится, все ворчит... — ...брюзжит»... — ...но не брюзжу я — мне просто их жалко. Время-то нынче безнравственное, бездуховное! Мы, например, девушкам под юбку не лезли, а всего лишь домой провожали. Нас колотило, мы просто умирали в ожидании первого поцелуя — он был чем-то невероятным. Я, помню, всю ночь не спал, когда первый раз чмокнул девушку, которая очень мне нравилась, в щечку, а сейчас все происходит в первый же вечер, хотя дело не в этом. Я понимаю: природа, но сразу в койку — это же неинтересно. Надо дрожать как осиновый лист, когда обнимаешь любимую, надо песню ей спеть, которая тебе самому нравится. Мы вот и пели... — Какие, если не секрет? — Первую свою влюбленность я пережил в Днепропетровске в 15-16 лет, когда был студентом горного техникума. Тогда и начались прогулки по проспекту Маркса, по улицам и бульварам, пение под гитару. Конечно, песни я исполнял лирические: и самодеятельные (при этом по своему звучанию были они куда лучше, чем нынешние!), и те, которые неслись из репродукторов. Телевидения же еще не было, а по радио передавали классику — Дунаевского, Соловьева-Седого... Вот одна из тех самодеятельных песен, посвященная любимому городу (напевает):Как часто, милый друг, с тобой Слышишь, какие замечательные слова — проникновенные, искренние? Таким же и обращение с ровесницами было. Вот скажем, мы, провинциальные пацаны, дрались на улицах. «Почему?» — спросишь ты. Дело в том, что ребята, которые по соседству с любимыми жили, чужаков на свою территорию не пускали. Приходилось выяснять отношения, и я пошел в секцию бокса, чтобы и девушку уметь защитить, и за себя постоять.
— ...уже перед Сталиным к тому времени выступали... — Ну, это еще в Донбассе было, в школьные годы, а в армию только пришел, и вдруг какой-то сержантишко мною командует: «Курсант Кобзон, ко мне!» — да кто ты такой? — Вы тут же в зубы его, да? - (Смеется). Ну нет — шахматной доской всего лишь огрел и сразу же загремел на пять суток на гауптвахту. Впрочем, это неважно — в армии меня привели в порядок, я научился ценить труд, дисциплину, дружбу солдатскую.
— Вы часто рассказываете — особенно хорошо эти байки идут за столом — такое, что просто диву даешься. Столько всего прошли, столько видели, а сейчас выросло поколение, которое совершенно не в курсе ни кто такой Ленин, ни в каком году Великая Отечественная война началась. Не знают даже более поздних героев — Гагарина, например, Высоцкого. Я уже забрасывал вам однажды удочку: почему бы не написать мемуары? — По-моему, это не разговор...
— Ладно, ну кто сегодня над книгой чахнет? Все же втянуты в интернет и первым делом спешат узнать сплетни — кто в кого, кто из-за кого? Кому изменила, с кем — это молодежи сейчас интересно, а какова история страны, в которой живешь, — это удел стариков, пенсионеров, ветеранов: пускай они такими вещами интересуются. Подобная ситуация, замечу, не только с книгами. «Ты отказала мне два раза, «Не хочу» — сказала ты. Вот такая вот зараза — девушка моей мечты» — хорошая песня? Ну ты же сам увлечен эстрадой и понимаешь прекрасно, что это за «творчество», так кому же и что рассказывать? Да, мне нравится встречаться с аудиторией моральной, духовной и отвечать на вопросы людей, которые высокопатриотично относятся к своей стране и к народу, среди которого живут. Вот у меня, слава Богу, пять внучек и внук, и хотя я хочу, чтобы росли они не за границей, а у себя дома, боюсь за них, потому что сегодняшняя ситуация — не только криминогенная, но и нравственная — небезопасна. Если мои внучки, допустим, выйдут на улицу и какой-то негодяй их оскорбит, а его за это никто не накажет, они поймут, что живут в плохом государстве, и не будут его любить. Это тогда, несмотря на то что голодали, Родину мы любили. Помню, как в 45-м году я принес моей ненаглядной маме пирожное — нам его выдали на первой послевоенной ноябрьской демонстрации. Господи, я так трясся над этим крошечным кусочком черного хлеба с подушечкой сахара, так бережно придерживал его в кармане, чтобы донести домой и угостить маму!.. Казалось бы, Дима, копеечное лакомство, но мы были на демонстрации (!), гордились своим отечеством и искренне его восхваляли.
— Ну вот, а ты: мемуары!.. Я, предположим, их напишу, а молодой человек какой-нибудь буркнет: «Вот придурок Кобзон — пирожное из куска хлеба вспомнил...». Не понять ему, что это... Когда я возглавлял в Государственной Думе России Комитет по культуре, мы создали комиссию по патриотическому воспитанию, и я неоднократно с молодежью встречался. Да, мне, признаюсь, очень тяжело было с нею общаться, потому что я вспыльчивый, иногда даже грубый — сдержать себя не могу. Я не ханжа, все понимаю и, что такое нецензурная, так сказать, лексика, знаю не понаслышке, но как можно с ними порой разговаривать? Представь, я к ним обращаюсь: «Ребята, все-таки мы в России живем. Это великое государство, с великой историей — давайте поговорим о том, что можем сделать для нее сегодня в это непростое, тяжелое время. Отечество мы ведь любить обязаны», а какой-то подонок из зала кричит: «Да?! А за что любить-то?! Пускай оно нас сначала полюбит!». Причем при поддержке аудитории, и что мне, старому артисту, ему возразить? — Как же из этого положения вышли? — Ответ мой был очень прост. Начал издалека: «Я не буду сейчас государственной структуры касаться — беру тебя просто как молодого человека, который в этой стране живет. Скажи, пожалуйста, у тебя мама есть?». Он так небрежно: «Ну, есть». Я дальше: «Так, а если она заболела, ты перестанешь ее любить, не будешь лечить, поддерживать?». — «А мама-то здесь при чем?» — не понимает мой собеседник. «Так Родина, — отвечаю, — это и есть твоя мама. Сегодня она нездорова, больна, так помоги же ей встать на ноги! Почему, на каком основании ты требуешь, чтобы сначала тебя полюбили, что это за эгоизм такой?». К Родине надо относиться, как к матери, но это сейчас нелегко, потому что время-то пошлое, циничное, бездуховное. Мы вот с тобой беседуем в Киеве. Украина — моя любимая Родина, и я не устаю это повторять, но не думаю, что ситуация в нэньке чем-то отличается от российской и наоборот.
— Иосиф Давыдович, в Часовом Яре Донецкой области, где вы родились, вашим именем названа улица, там же открыт музей, а в Донецке вам установили — при жизни, уникальный случай! — памятник работы скульптора Рукавишникова высотой метра в четыре, наверное, из бронзы... — Вот и я об этом: несмотря на все ваши многочисленные звания, титулы и регалии, вы абсолютно доступный, тонкий, добрый, сентиментальный — живой человек... — Ты знаешь: до недавнего времени я носил звание почетного гражданина Донецка, Днепропетровска, Одессы, Полтавы — всего 28 городов, а теперь к этому перечню добавился 29-й. Провинциальный еврей из Донбасса, приехавший в 1958 году в столицу СССР в солдатской форме, вдруг стал почетным москвичом... Вообще-то, это звание было учреждено еще в 1866 году, и первым его получил градоначальник князь Щербатов. В списке удостоенных я 24-й, а ныне живущих в России почетных граждан Москвы было пятеро — я шестой. Горжусь этим высочайшим титулом, но не считаю его только своим. В Москве много уважаемых людей, которые достойны его: и в творческой среде, и в промышленности, и в спорте — да где угодно... Когда это звание я получил, мне сказали: «Надо его везде объявлять». — «Нет, — я ответил, — не надо», но я же не мог отказаться от него, как и от памятника, от других наград...
У меня, например, есть российский орден Мужества... — ...за участие в освобождении заложников на Дубровке... — ...и украинский «За заслуги перед Отечеством», который при Леониде Даниловиче Кучме я получил дважды, — третьей и затем второй степени. Воспринимаю их как проявленное к моей скромной персоне внимание, не более, во всяком случае, я никогда ни один знак отличия не носил и не объявлял со сцены, что я кавалер такого-то ордена или носитель такого-то титула, — нет! Мне, безусловно, приятно, что наряду с моими какими-то творческими достижениями государство отмечает еще и эти заслуги, я благодарен за это, хотя был категорически против своего изваяния. Там интересная вышла история... Когда Виктор Федорович Янукович, еще губернатор Донецкой области, сообщил мне о том, что Донецкий облсовет принял решение установить мою скульптуру (все почему-то говорят «памятник», но их сооружают, когда человек уходит на тот свет, а я еще жив), я стал отказываться: «Да нет, неудобно, не надо...». Он руками развел: «Иосиф Давыдович, это решение областного совета». — «А кто может его отменить?» — спросил я. «Только Президент». Я позвонил Кучме — он может подтвердить, что не лгу. «Леонид Данилович, — сказал, — такая деликатная ситуация... В Донецке, на моей родине, собираются установить мою скульптуру. Нескромно при жизни, поэтому прошу вас это решение отменить». Повисла пауза, после которой вэльмышановный спросил: «А почему ты меня просишь? Разве это мое решение? Нет, твоих земляков. Это их право, и с твоей стороны настаивать на его отмене будет невежливо, поэтому, как решили они, так тому и быть». После этих слов мне ничего другого не оставалось, как согласиться. — Когда первый раз вы увидели свое изваяние, какие возникли чувства? — Оно еще, между прочим, скромно стоит, потому что, как я впоследствии выяснил, не хватило денег. Скульптуру установили в парке прямо на цветочной клумбе, а предполагался — это мне потом сказал Рукавишников — большой пьедестал. Разумеется, мне приятно, что в Часовом Яре, где я родился, моим именем назвали улицу и открыли в мою честь музей, но уверяю без всякого кокетства — это в моей жизни не главное. Да, безусловно, коллегам, родным и близким, очевидно, подарок... — ...и мама была бы счастлива... — Да (вздыхает), царствие ей небесное — она бы уж точно порадовалась.
— Не могу отказать себе в удовольствии огласить несколько любопытных фактов вашей биографии. Итак, вы дали рекордное количество концертов в день — 12, ваш самый длинный (прощальный) концерт — я свидетель! — длился 11 с половиной часов, до сих пор вы совершаете свыше 40 перелетов в месяц, записали около трех тысяч песен... Кто-то бы сказал — сумасшествие... — ...а я и сам на эту тему люблю пошутить, когда читаю, к примеру, что мой достаточно близкий друг Шарль Азнавур очень много работает. В свои 84 года он в замечательной форме, и вот в прессе сообщение промелькнуло, что он вошел в Книгу рекордов Гиннесса, дав 400 концертов в год. Очень рад за него, и хотя никогда на место в этой книге не претендовал, если бы этим вопросом серьезно занялся, по многим показателям мог бы туда попасть. По количеству концертов на протяжении жизни, по числу совершенных перелетов и протяженности маршрутов... Не было, уверяю тебя, в Советском Союзе — во всех 15 республиках! — ни одного города, который бы я не посетил. Почему? Хотелось в каждый уголок заглянуть, и я сам составлял маршруты. Ну, скажем, курс — Прибалтика, значит, должен объехать все города в Эстонии, Латвии и Литве, потом — Средняя Азия: побывать нужно в каждой из ее пяти республик... — А комсомольские стройки...
— Ну, это само собой: Север, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Камчатка, Сахалин, Командоры... Если все эти данные восстановить, одной страницы в Книге рекордов Гиннесса явно не хватит. — Вдобавок вы же более 100 стран мира объездили... — Уже 106 (кстати, в Соединенных Штатах Америки, куда уже 15 лет не пускают, я был раз 30). При этом я могу абсолютно ответственно заявить, что ни в Европе, ни в США наша эстрада никогда популярностью не пользовалась. Там свой стиль, своя музыка, свое исполнительское мастерство, и я всегда говорил коллегам (и молодым, и тем, с которыми мы, что называется, шли по жизни): «Не старайтесь исполнять музыку той страны, в которую приезжаете, — разве только в качестве комплимента». Вот Поль Робсон затягивал... — ...«Полюшко-поле»... — Да. (Напевает). «Полюшко-поле, полюшко широко, поле» или «Не слышны в саду даже шорохи», — и мы торчали от счастья: надо же, на русском поет, а что нам так мешает? Узнай, какая вещь популярна, скажем, в Африке или в Латинской Америке, где я побывал в 18 странах, и исполни на радость публике, а чтобы ее заинтересовать, нужно не любимые мною шлягеры советских композиторов петь, а свои национальные, народные: «Из-за острова на стрежень», «Коробейники»... За рубежом с увлечением слушают наш фольклор, а когда наши обезьянничают и перепевают на английском хиты Тины Тернер или Уитни Хьюстон... — ...с характерным нижегородским акцентом... — ...это не интересно.
— Вы сейчас говорите, по сути, о любви к публике... Знаю, что вас коробит, когда в вашем присутствии начинают ругать коллег, поэтому не буду фамилии называть... — Именно их поведение, отношение к публике и вызывает больше всего нареканий. Мне Александра Пахмутова когда-то рассказывала: «Ты знаешь, как Иосиф выступал на комсомольских ударных стройках? Когда сплошная мошка, комары, когда без движения люди не могли простоять на открытом воздухе ни минуты, он выходил красивый, в безукоризненно отутюженном костюме. Его не могли остановить ни палящее солнце, ни мошкара — зрители в сетках сидели, а он стоял на палубе парохода или на кузове грузовика и для них пел»... — Могу привести и более близкий пример — первый концерт в Чернобыле. Ликвидаторы сидели в «косынках», как они респираторы называли, а я пел три концерта подряд на сцене Чернобыльского дома культуры.
— Это правда, и даже в антракте присесть себе не позволю. Это — проявление уважения к публике, и если артист считает, что сцена — храм, если выступает перед аудиторией, как исповедуется перед Богом, он состоявшийся профессионал, даже если не очень популярный. Сколько я раз видел: выходит человек из машины... — ...в порванных джинсах... — ...и спрашивает: «Чувак, когда я пою?»... Ему отвечают: «Через два номера», а он: «Ну ладно, пока покурю, анекдот расскажу». Ну кто, кто ты такой? Поэтому у нас и нет сегодня таких кумиров, как были когда-то. Взять хотя бы 30-е годы прошлого века. Смотри, сколько с того времени воды утекло, сколько исполнителей прошло перед публикой — толпы, потому что концертов тогда было во сто крат больше, чем нынче, а сохранились Вертинский, Козин, Утесов... — ...Русланова, Шульженко... — ...Бернес... Двух ручонок вполне хватит, чтобы их перечислить, а ведь я не могу утверждать, что среди тысяч забытых артистов не было талантливых, с хорошими красивыми голосами. Увы, всех их объединяла одна беда — не было должного отношения к публике и своему творчеству, которое нужно любить, как свою женщину. — Пару лет назад, когда на моих глазах во время вашего концерта в киевском дворце «Украина» начался вдруг пожар, вы, чтобы никто, не дай Бог, не запаниковал, покинули сцену последним, во время ташкентского землетрясения тоже не дрогнули и продолжали петь как ни в чем не бывало... — Все это примеры того, о чем ты только что говорил. Не только концерты в Чернобыле без маски: у меня было девять командировок в Афганистан, и каждое выступление там — в отутюженном костюме-тройке, как в Кремлевском дворце съездов. Наши воины, между прочим, благодарили меня за проявленное к ним уважение — я ведь мог прийти в брючках и в маечке, в свитере... — ...или на худой конец в камуфляже...
— Да как угодно! Они видели, что я понимаю их экстремальное состояние, проникся любовью к моим молодым согражданам. То же самое, когда, приехав на остров Даманский, я выступал на заставе — передо мной сидели понурые, только что вышедшие из боя пограничники, а во дворе стояли гробы с погибшими их товарищами... — Кошмар! — Ну и представь: я выхожу в казарме на 20 человек и пою им концерт. Конечно, они были тронуты... Вот, спрашивается, почему до сих пор публика приходит ко мне, притом абсолютно разновозрастная: и старшее поколение, и среднее, и молодежь? Да потому, что ветераны, которые со мной вместе росли, передают эстафету своим детям: послушай, мол, любопытства ради. Сын отмахнется: «Да не нужен мне этот Кобзон!», а родители настаивают: «Давай вместе пойдем, вот увидишь, тебе понравится» — и затаскивают сначала своих детей, потом те своих... Понимаешь, я всегда пел хорошие песни, написанные на хорошую поэзию. Вот, скажем, замечательный исполнитель Валера Леонтьев, но у него другой жанр, и когда он поет: «Все бегут, бегут, бегут...», ему нужно экстравагантно одеться, а мне это ни к чему. Если я исполняю «Жди меня, и я вернусь, только очень жди», мне не надо ни руками махать, ни бегать по сцене, потому что я должен донести мысли Симонова (или Роберта, или гениального Евтушенко) до аудитории. Люди, что очень важно, понимают, о чем я пою, поэтому благодарят за то, что, придя и потратив пару часов, услышали замечательную поэзию и прекрасную музыку. Увы, сейчас исполнители к этому не стремятся. Записали одну песню (максимум две) и в течение года, если есть деньги, раскручивают ее по телевидению. Даже если вещь отвратительная, но когда... — ...тысячу раз звучит... — ...целый год тебя отовсюду бьют по ушам, ты начинаешь на кухне ее напевать, но разве можно сравнить «Муси-пуси, писи-миси» и (напевает): «Жить без любви, быть может, просто, но как на свете без любви прожить?». Да, можно тысячу раз хаять режим, ругать государство — все что угодно... — ...но какие же были песни! — Гениальные! Их вся страна подхватывала, хотя никто людей не заставлял. Вот смотри, 34-й год, на экраны выходит фильм «Веселые ребята» с песнями Дунаевского — потрясающими совершенно, а Оскар Строк какие писал! В Сочи тогда отдыхать ездили, а на курортах влюбляются, закручиваются романы, и какая в итоге тонкая лирика родилась! (Напевает): «В парке Чаир распускаются розы...» Листова или, скажем, «Утомленное солнце». Ну вот, а нам твердят: «Вы при режиме жили, вас арестовывали, авторы творили в застенках»... — ...со страху такие шедевры писали! — Говорить можно все, что угодно, но песни и вправду были замечательные, выдающиеся.
— Иосиф Давыдович, в юности вы занимались боксом... — Чемпионом Украины тем не менее стали. Впоследствии никому надавать не хотелось? — Ой, много раз, и сейчас хочется, но аргумент это самый последний — к нему прибегают, когда слов для выяснения отношений уже не остается. — Кулаки пускать в ход приходилось? — Крайне редко. Врать не буду: за всю жизнь, уже во взрослом, сознательном состоянии, рукоприкладствовал раза три-четыре....
— Ой, даже сейчас вспоминать неприятно. Ребята, которые, приняв присягу, выполняли в Афганистане приказ, не были, как их окрестили по возвращении, агрессорами — они защищали южные рубежи нашей великой Родины, которая называлась Советским Союзом, и так получилось, что... — Вы, в общем, приехали туда в очередную командировку с концертами, а ночью пошли звонить маме... — Это ты мне напоминаешь? (Смеется). Тогда телефонные переговоры нужно было заказывать загодя, и мне пообещали Москву на два часа ночи. Ну что, направлялся общаться с мамой и увидел вдруг музыкантов, столпившихся в коридоре. Спросил, естественно, в чем дело, а они на свою комнату (тогда по шесть человек жили) показывают: дескать, зайдите». Войдя, я увидел омерзительное зрелище — двух гомосексуалистов, которые занимались сексом (как потом выяснилось, это был мой танцовщик и офицер Советской Армии)... — Вы, простите, были уже в курсе, что такие люди, в принципе, существуют? — Конечно, а для кого это было секретом? Правда, когда на улице в Днепропетровске я начинал соответствующим образом ругаться, значения этого слова не знал (слава Богу, в провинцию все гораздо позже доходит), но потом с отвращением просветился. К слову, когда я понял, как «развлекается» мой танцор, мне не его стало жалко, и, кстати, жизнь его наказала очень серьезно. В Москве у него произошло что-то с мальчиком, и старший брат совращенного ребенка практически этого человека убил. От смерти его спас — совершенно случайно! — мой родственник, знаменитый нейрохирург Кандель, но он до конца своих дней инвалидом остался. — До этого вы никогда подобные сцены не наблюдали? — Что ты — увидел такое впервые и испугался до смерти. Что есть сил громко крикнул: «Встать!», потому что меня била дрожь, и своим голосом сам себя оживлял, реанимировал. «Немедленно одеться!» — скомандовал, а сам выскочил в коридор. Спрашиваю музыкантов: «Почему вы меня не разбудили?». Они замялись: «Зачем?». — «Почему, — продолжаю, — оставили его в комнате?»... Потом, когда подошел к одевшимся виновникам переполоха, и одного, и другого ударил, но это уже нервная, скорее, была реакция. Я этот случай скрыл... Позвонил коменданту Кабула, сказал, что офицер напился и мы оставили его ночевать. Как-то надо было спасать — нет, не этого негодяя! — коллектив, который честно под пулями выступал... — Кошмар! — Во-первых, обоих голубков могли элементарно под суд отдать. Это же уголовное преступление — мужеложство, тем более с офицером, с военнослужащим, а во-вторых, коллектив нужно было отправлять в течение 24 часов восвояси, но люди же работали, о них хорошая слава в Афганистане прошла и вдруг... — ...так бесславно закончить! — Больше этот танцор, конечно, со мной не работал... — ...но объяснил вам хоть как-то, почему так себя повел? — А-а-а (улыбается), так вот ты куда клонишь?! Во-первых, я не допускал его к сцене три дня, а потом партнерша уговорила меня позволить им доработать. Я его, помню, спросил: «Негодяй, объясни, где ты эту скотину нашел?», а он в ответ: «Если я даже выйду на площадь, где 10 тысяч человек будет стоять, своего найду все равно». Я поморщился: «Ну неужели тебя эта сволочь влечет больше, чем тело женщины?». Он улыбнулся: «Иосиф Давыдович, а вы сами попробуйте — за уши потом не оттащишь». Такая вот психология... Сейчас мы принимаем закон о борьбе с пропагандой гомосексуализма, ведь это неправильно — навязывать однополую любовь обществу. Бог не зря сделал нас разнополыми, поэтому все должно происходить, как природа диктует: сперва влюбленность мужчины и женщины, затем их семейная жизнь и рождение детей, а все остальное — извращение. P. S. За содействие в организации интервью редакция «Бульвара Гордона» благодарит киевский ресторан «Централь». (Продолжение в следующем номере)
 |
|
