С чего начинается холопство

Оттого, что я жи­ву на 12-м этаже, мне часто приходится ездить в лифте. Спуск и подъем иногда затягиваются, потому что подсаживаются пассажиры с других этажей и среди них один старик, немедленно начинающий объяснять всем спутникам, насколько коммунизм лучше чего угодно. «У всех всего поровну, все хорошо». Однажды я не стерпел и спросил у говоруна, как он относится к тому, что деятели его партии ездят в роскошных лимузинах, лечатся не в той убогой поликлинике, где он отстаивает в очередях, отдыхают в спецсанаториях и так далее. «Им положено, - сказал старик. - Имеют право...».

Собственно говоря, холопство начинается с признания за кем-то права быть барином. К такому «праву» привыкают, как к спецномерам начальственных автомобилей.

Мне вспомнился замечательный писатель Владимир Короленко, который жил в начале прошлого века в Полтаве, откуда в революционные годы посылал гневные письма Ленину и Луначарскому, протестуя против террора, сочинял вдумчивые воспоминания, пытаясь понять механизмы формирования нашей психологии, а также холопского духа, накрепко въевшегося во многие души. В заметках о собственном детстве Короленко пишет, сколь естественным представлялось ему царское всемогущество, и в дальнейшем прослеживает вызревающее с младых лет отношение к всемогуществу любой власти. «Царь ходит весь в золоте, ест золотыми ложками с золотых тарелок и, главное, все может. Может прийти к нам в комнату, взять что захочет, и никто ему ничего не скажет. И этого мало: он может любого человека сделать генералом и любому человеку отрубить саблей голову или приказать, чтобы отрубили, и сейчас отрубят. Потому что царь «имеет право».

Российский президент, например, часто опаздывает на официальные встречи. Опоздание на летнюю крымскую встречу с украинским коллегой составило почти четыре часа, и - что самое интересное - все приняли сие как должное. Ждали. Это особенная философия, и пришла в голову цитата из других воспоминаний - где Сталин пишет о своей первой встрече с Лениным на партийной конференции в Гельсингфорсе: «Принято, что великий человек обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления: «Тс-с... тише... он идет». Эта обрядность казалась мне нелишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов...». Это - упаси Бог - не было несогласием с обожаемым Ильичом. Это было соизмерение принципов собственной этики с чужими поступками - вы знаете, куда процесс двинул в дальнейшем. Сталин, выросший и формировавшийся в обстановке нищеты и униженности, примерялся к потомственному дворянину Ленину, к тому, что будет этической нормой в придуманной женевскими фантазерами и навязанной миллионам людей пролетарской державе.

Вся наша дореволюционная литература специализировалась на сочувствии к «униженным и оскорбленным», подавленным бесправием и хамством. Казалось, эти люди, обретая человеческие права, будут беречь и отстаивать их. Но очень скоро советская литература и еще больше советская жизнь показали, с какой легкостью многие вчерашние униженные-оскорбленные превращались в хамов и держиморд. Желание классиков, чтобы народ «по капле выдавливал из себя раба», не всегда осуществлялось, так как у многих пережитые унижения порождали лютую жажду реванша, обращенного на кого угодно. «Это, - сказал мне один умный журналист, - как дедовщина в армии, где особенно свирепствуют представители самых забитых, самых бесправных вчера слоев общества».

Надо выкарабкиваться. Иначе сбудется грустное пророчество Чаадаева «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества». Не дай Бог!

Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter