 |
 Поиск по сайту Письмо в редакцию |
|
|
|
|
| № 18 (18), 22 августа 2005 |
| Рукописи не горят Дом, который построил Горин
- Так зачем тебе нужна была эта репетиция? - потом, после секундной паузы: - Что ты там будешь делать? - То, что и здесь, - бодро и наивно ответил я. - Писать книги, пьесы, меня будут переводить. Он грустно вздохнул. На меня смотрели его выразительные глаза, мудрые и печальные. - Они тебя не поймут. - Почему? - Мы воспитывались на разных сказках. Как часто я вспоминаю эту фразу. Как рано он ушел! Как невосполнимо! Специально для "Бульвара Гордона" "УГРОЖАЯ СКАЛЬПЕЛЕМ, ТРЕБОВАЛ ПУБЛИКАЦИЙ" Цитирую режиссера Марка Захарова: "Горин — это явление. Причем не случайное, не какой-нибудь метеорит, промелькнувший однажды... Горина надо осмыслить как некую закономерность, которая впитала в себя веселость целого, не очень складного и не слишком удачливого, поколения...". Как много цвета ушло бы из палитры российского искусства, если бы не было таких театральных и телевизионных шедевров, как "Тиль", "Тот самый Мюнхгаузен", "Дом, который построил Свифт", "Обыкновенное чудо", "Формула любви", "Забыть Герострата"... Не говоря о спектакле по его последней пьесе "Шут Балакирев", до премьеры которого он не дожил всего несколько недель. Но это о Горине, который уже стоит на пьедестале. А я помню его еще малоизвестного, худенького, безбородого, когда, окончив мединститут, он работал на "скорой помощи", бегал по редакциям и, как сам шутливо рассказывал, "угрожая скальпелем, требовал публикаций"... Я помню, как вместе с Аркадием Арка-новым он писал сценки и монологи для эстрады, оттачивая свое мастерство. Эстрада — великая школа для писателя, она формирует парадоксальное мышление, она заставляет на малой площади, всего в пять-десять минут, создать сюжет, образы, диалоги, насытить их юмором и подтекстом, держать зрителя в напряжении, заставляя смеяться или плакать. Как много прозаиков, драматургов, поэтов, киносценаристов прошли сквозь Школу Эстрады: Виктор Ардов, Борис Ласкин, Владимир Поляков, Аркадий Арканов, Эдуард Успенский, Аркадий Хаит, Феликс Камов (Кандель), Александр Курляндский... А Ильф и Петров?.. А Маяковский?.. А некто Чехонте, который тоже неплохо состоялся!.. Горин на отлично окончил эту школу, взяв у нее самое лучшее и счастливо избежав распространенного порока эстрады: диктата репризы над смыслом. До сих пор десятки его монологов читают сотни артистов, благословляя автора за постоянный успех. Стоит хотя бы вспомнить ставшие уже хрестоматийными монологи "Хочу харчо!" и "Повязка сползла". А потом он решительно и бесповоротно ушел в драматургию. Он писал такие пьесы, которые невозможно было не ставить. Театры хватали их прямо "с кончика пера", еще теплыми, потому что пьесы Горина были обречены на успех. С постановки Марком Захаровым его пьесы "Тиль" началось второе рождение Театра Ленинского комсомола. Этот спектакль имел большое значение и в моей жизни. "ВСЕ ЭПИГРАММЫ О МОЕЙ ДИКЦИИ УЖЕ НАПИСАНЫ" Мы тогда еще жили в Киеве. Когда моей дочке Маше исполнилось четыре года, я повел ее в кукольный театр. Через 10 минут скучнейшего действия Маша запросилась домой, через 20 минут — расплакалась, к финалу заснула. Честно говоря, и я дремал вместе с ней. Потом я сводил ее в ТЮЗ на спектакль "для самых маленьких". Отсидев первую картину, я понял, почему театр призывал на этот спектакль "самых маленьких": потому что дети постарше не оставили бы это издевательство безнаказанным. Когда же я в третий раз предложил дочке пойти в театр, она горько разрыдалась, замахала руками, приговаривая: "За что? Я же себя хорошо вела!". Это была катастрофа: дочь писателя ненавидела театр! Когда Маше исполнилось лет 12, я, чтобы спасти положение, повез ее в Москву. "Тиль" шел тогда с оглушительным успехом, билеты были проданы на месяцы вперед. Я позвонил Грише, объяснил ситуацию и взмолился: "Выручай!". Гриша понял и какими-то правдами и неправдами добыл мне два билета. Дочь очень неохотно согласилась пойти, и то только потому, что второй билет я отдал ее подруге, которая мечтала стать актрисой. После спектакля они обе вышли ошарашенные и потрясенные. Именно тогда у дочери зародился интерес к театру. Когда мы переехали в Москву, она ходила на все премьеры "Ленкома", по нескольку раз смотрела телеспектакли о Мюнхгаузене и Свифте — пьесы Горина стали ее любимой настольной книжкой. А ее подруга, Леночка Яралова, поступила в Школу-студию МХАТа, служила в "Современнике", переехала вместе с родителями в Израиль, и сегодня она актриса израильского кино, театра и популярная телеведущая на канале "Израиль плюс". И это тоже влияние Григория Горина! В Москве у меня был свой театр "Гротеск". Кроме эксцентрических комедийных спектаклей, там проводились творческие встречи, выступали Аркадий Арканов, Леонид Якубович, Лев Новоженов, Семен Альтов, Виктор Веселовский... А вот Горина я никак не мог заполучить: — У меня плохая дикция, я стесняюсь, — упорствовал он. Когда на телеэкраны взлетела передача "Белый попугай" с ведущими Никулиным и Гориным, я спросил у Гриши: — Как же ты все-таки решился? — Я прикинул, — объяснил он, — что все эпиграммы о моей дикции уже написаны, и понял, что можно рискнуть. Передо мной лежат три его книги с дарственными надписями. Первую он подарил мне еще в Киеве: "Коханому Сашеньке от друга-москаля с любовью!". Вторую — в Москве: "Эта книга украдена из библиотеки Григория Горина. Стыдно!". А третью — уже в Израиле, когда я выпускал журнал "Балаган": "Дорогому Сашеньке Каневскому, который пытается переделать мировой бардак в Балаган. Удачи тебе!". Он был талантлив во всем, даже в коротких посвящениях! "В ВИСКАХ СТУЧИТ! БОЛЬ В СЕРДЦЕ! ЖАР В КРОВИ!.." Часто прилетая в Москву, я непременно бывал у него. Он работал над сценарием о царе Соломоне и дал мне несколько уже готовых эпизодов для публикации в "Балагане". Потом театр "Гешер" заказал ему по этому сценарию пьесу. Он написал и привез в Тель-Авив ее сдавать. В это время в "Гешере" был поставлен спектакль "Кфар" ("Деревушка"). И я, и Гриша были на просмотре. После первого акта я вы шел таким же потрясенным, как моя дочь после "Тиля". И Горин был в восторге: — Слушай, выше этого уже невозможно прыгнуть. Я не стану сдавать пьесу — я увезу ее в Москву и буду еще работать и работать! И он не сдал. Но, к великому сожалению, и не завершил ее. Не успел. Он ушел из жизни всего через несколько месяцев после своего широко отмеченного 60-летия. НЕНАВИЖУ ЮБИЛЕИ — ЭТО РЕПЕТИЦИИ ПОХОРОН! И снова вспоминаю высказывание Марка Захарова о Горине: "...Печальный философ, умеющий обернуться коверным и шутить уморительным образом о премудростях мироздания". Да, он был истинный Шут, с огромным сердцем, необъятной добротой и вечной тревогой. Все его герои родились в его душе, наполнены его кровью. И философ Свифт, и влюбленный Волшебник, и бунтарь Тиль, и самый правдивый человек Мюнхгаузен — все это он, Григорий Горин, смешной и мудрый, печальный и ироничный. Это он завещал нам устами своего героя: "Серьезное лицо — это еще не признак ума, господа. Все глупости на Земле делаются именно с этим выражением. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!". В одной из его ранних сценок автор пьесы смешался с толпой зрителей, расходящихся после премьеры, и слышит отзывы о спектакле, и неожиданные, и обидные, и противоречивые. И завершается эта сценка коротким монологом Драматурга: — В висках стучит! Боль в сердце! Жар в крови!.. И все-таки, да здравствуют премьеры! Будь славен зритель — главный мой судья! Твой приговор хочу услышать я... Прошу не снисхожденья — высшей меры!.. Григорий Горин навсегда приговорен к высшей мере нашей благодарности и любви!
|
|
